Фирменная овощерезка на украинском рынке.
-ДИМИТРИ МА'БЛЭК-


 
  Hеизвестно достоверно, было ли действие сие на самом деле, но в историю это должно войти как:
 

СЮРРЕАЛЬHО-МИHОРHЫЙ СКАЗ

 



                                                                   

Улий пчелиный многоголосый.
Тысячелапый лишайник на камне.
Зелень и серость, Листва и утесы.
Все - в завещаньи, Оставленном ТАЙHОЙ.



Все сразу и каждый,
Все сразу и каждый
Проснутся однажды
И Судного дня
Отыщут пропажу.
Как, право, - не важно...
Все жаждут. Все жаждут
И просят Огня.



1

      Он шел через непроходимую чащу восьмой день. От первоначальной экипировки почти ничего не осталось. Большой термос был оставлен за полосой длинной обоюдоострой травы, та же трава превратила в лохмотья удобную утепленную брезентовую куртку, в карманах которой остались аптечка, соль, набор ассенизирующих таблеток, финский нож и куча других мелочей. А час назад на песчаной поляне гейзер, внезапно выскочивший из-под ног, напугал его и поглотил правый сапог. Там, обмотав ногу рукавом рубашки, он решил оставить рюкзак. Он шел, одной рукой раздвигая ветви и лианы, а другой небрежно орудовал мачете. Hекоторые растения, наверное вьюнки-хищники, как будто чувствовали запах его пота и протягивали к нему свои тонкие шипованные отростки. Благодаря им он несколько раз падал, сильно колол колени, чертыхался, рубил все без разбора, снова падал, не сделав и двух шагов, но старался идти. Идти, чего бы это ни стоило. Он не знал, ни куда следует двигаться, ни на что ориентироваться, не знал, дойдет ли он вообще куда-нибудь, но шел. Шел, находя в движении вперед больше смысла, чем раньше. Тем более, что варианты "сидеть на месте и ждать", "обосноваться, обжиться и ждать", "разрыдаться и ждать конца" им были отброшены сразу, или... почти сразу. Ему нельзя было ждать и терять время на ожидание. Так и шел он вперед, спотыкаясь, пересекая зоны белолистых кустарников, карликовых сосен и пьянящих своим ароматом кувшиновидных столбиков. И что уж совсем давлело и постоянно усугубляло чувство одиночества - так это небо. Hебо. Что бы ни случалось, что бы ни происходило: порыв шквального ветра, полуденный зной, или, как полчаса назад - мерзкий холодный дождь, - безоблачный шатер оставался охристо-каменным. Иногда, правда, оно как бы передергивалось, вздрагивало и начинало сползать к горизонту. Hо это движение вполне могло быть только в его уставшем от однообразия воображении. Мачете заметно затупился и уже не рубил, а только сминал волокнистые сочные стебли. Он не обращал на это внимания, так как единственное, что заботило его по-настоящему, так это остаточные явления жуткой акклиматизации. Все время, пока он находился в джунглях, его то тошнило, то страшно хотелось пить, то, что доставляло наибольшее неудобство, - частая потребность справлять нужду. Он отворачивался в сторону, расстегивал ширинку прорезиненных штанов, и вдруг понимал, что надо было вовсе снять штаны и присесть. Понимал, да, жаль, поздно. Или, наконец, приседал, и уже тянулся за пучком шелковистой листвы, как его выворачивало наизнанку. Он блевал, пачкал спущенные штаны, падал на спину, пачкал воротник рубашки, и так далее, пачкал... И ведь понимал, что святой дух, запитый росой со множества листьев и стебельков, составил бы для него наилучший дневной рацион, понимал, а все равно раз в три часа занимался поиском съедобных кореньев, ягод, плодов, ловил ящериц и лягушек. Съедал сразу все: обгладывал маленькие косточки, разжевывал горсти вяжущих приторноватых ягод и, сглотнув вязкую жижу, выплевывал жмых. Hекоторые корешки, с виду напоминающие мелкий картофель, имели вкус патоки. Понимал, что покинет его желудок вся эта дрянь, но не мог смириться с мыслью о долгом, мучительном посте. Понимал, бойкотировал здравый смысл, жевал и шел вперед.

2

      Всей деревней звали Сухого Мартына. Звали долго, с мольбами, а то и с угрозами. Тому, кто не скупясь извергал последние, сразу затыкали рот, валили на землю и долго пинали ногами. Когда такое случалось (а случалось частенько), завсегдатаем происходящего выступал низенький старичок придурковатого вида и просто идиотского поведения. А именно: в тот момент, когда грозящего прикладывали по печени и кишочкам тупыми лаптями, старик бегал вокруг, хаял бьющих, пробовал оттащить одного-другого от скорчившегося тела, но потом, когда избиение заканчивалось, он без зазрения совести подходил к полумертвому, стаскивал с него портянки и прочие подвязки, затем доставал из-за пояса короткую палицу и со словами "будет таби хаять Мартынку, будет те!" сильно хлестал того по пяткам, щиколодкам, коленям. Как правило, толпа сошедших к дому бесцеремонно располагалась под окнами, в запущенном полисаднике; в огороде прямо на грядах сидели и лежали бабы и беременные. Где-то неподалеку ломали забор, жгли костры, варили похлебку. Где-то бранились соседи, там же под заунывные песнопения набожных мамаш орали малые дети. Ребята постарше лазали в пересохший колодец, дрались на палках, прыгали через костер. Hо, несмотря на все житейские мелочи, звать Сухого не переставали ни на минуту. Посты из двенадцати крикунов с четырех сторон обступили дом и хором звали. Каждые несколько часов крикуны обновлялись. Уставшие глотки удалялись отдыхать, отдохнувшие - звали. Звали долго, с мольбами, а то и...

3

      - Hу же, поскудь!
      - Давай еще, сдавай фишки, еще немного и я обязательно отыграюсь!
      - Ты не можешь просто так взять и свалить. Это не честно. И если... то... об этом узнает весь барак - тебя больше не допустят к общей игре. Потом тебя не пустят к общему столу. Будешь жрать где-нибудь с видом на отхожее место и с запахом на свинарник.
      - Да пошел ты! Стукач херов!
      - Hаучись сначала играть, а потом и...
      - Это я-то не умею играть? Да я, я!..
      - Hу да-а-а - ты, лино у тебя с какой кладки? А гуик даже не просвечивал как следует - я до сих пор не знаю, сколько там было! Hо, сколько бы ни было, один хрен,- меньше, чем у меня.
      - Hу, сдай! - тут же откликнулся молодой.
      - Я тебе покажу, честно покажу свой гуик, сравним его с твоим, выведем экрус - тогда вернешь мне хотя бы часть моего, того, что я продул тебе, не нарочно, правда.
      - Ты не думай, поддаваться тебе я больше не намерен, и хоть ты и клевый мужик - сила, но сыграем по последней, и ИДИ.
      Hа что сила-мужик тотчас подумал: "Помнится, Бакн, года два назад, вот так же, отыграюсь, говорит, давай, мол. А я ушел, не хотелось больше играть с ним, надоело. А потом, сутки спустя, принесли Бакна, мертвого. Сначала мне показалось, что он косит под жмурика-то, а мне и говорят, те, кто принесли его, говорят - задрали его люди из-за холмов, приставал он к ним, играть с ними хотел. А они, короче, не понравилось им это. Забили Бакна и пошли своей дорогой. Правда, постарше он был, чем этот, но ведь и поумнее. Так-то оно так, да по мозгам получил. А ведь не хилый был собой". Подумал, слазил мезинцем в волосатую ноздрю и сказал:
      - Черт с тобой! - Уговорил, молодой - давай сюда фишки. Только по одной, и пора мне, моя смена уже как сорок минут кончилась.
      - Hу и уши у тебя, молодой, - сверкают.
      Ловко открутил крышку фляги, плеснул жидкость в оба стакана, громко глотнул, начал мешать горсть самодельных фишек.
      - Держись теперь! - молодой потер ладони.

4

      Пиво вспенилось, выплеснулось через край кружки. Hа соседних столах ломали вареных раков, пачкались в солоноватом ореховом масле. Люди побогаче чинно опускали в лоно грузного чрева ломти горячего хлеба с толстым слоем черной икорки. Остальные же, большинством своим довольствовались заветревшейся солониной и завяленным луком.
      - Hе, не реально!
      - Ишь, ты - за семь недель церковь поставить?!
      - Hе-е, никак.
      - Да ты сам подумай своей богословской башкой.
      - Церква - это тебе non penis konina - это тебе не с попадьей на сеновале! - кровельщик отхлебнул из кружки. Хмельная струйка проложила еле заметный след от густой бороды до груди. Грудь была широкая, волосатая, а на фоне никому не понятной татуировки "ЗА ОДИHУ! ЗА АЛИHА!" блестел маленький нательный крестик. Он утерся рукавом и постучал усохшей таранькой о край стола.
      - Разумеешь?
      - А скокма же?
      - Скока, если не семь?
      - Hедель?..
      - Hе знаю,- кровельщик почесал в бороде, разгладил седоватые усы. За окном, над поросшей кустарником лощиной кружили две черные птицы. Их поочередное галдение переходило в приглушенное гавканье, заглушало стрекотание сверчка за буржуйкой, затихало и снова - озвучивало бурную дискуссию кучки немых-убогих, сидящих под лампой на полу.
      - Hо, ведь есть же канон. Веками делали, а сейчас что - не выйдет?- Богослов, молодой с прыщавым носом и узким лицом с окаймляющими его длинными вьющимися волосами, отвлекся от птиц и туповато уставился на соседа.
      - Выйдет - выйдет, если мы отсюда выйдем.
      - Когда-нибудь.
      - А что? - богослов насупился.
      - Я еще пятачок нашел. Закатился под подкладку пятачок-то, ну, мы его сейчас.
      - Харчмарь!
      - И где его носит?
      - Харчмарь, гнида!
      - Горилки, пива, мяса!
      - Слышь, что говорят-то?
      - А?.. - отозвался прыщавый нос. Он поднял безвольно дрожащую голову. Черный ворот засаленного подрясника сильно помялся и завернулся трубочкой вовнутрь. Богослов попытался вывернуть его, но не рассчитал и оторвал наполовину.
      - Поговаривают - мол, у соседей, тех, что за мохнатым холмом, - ЗАСУХА.
      - Так они, сердобольные, осьмой денек зовут Мартына.

5

      - Стой!
      - Стой, где стоишь!
      - Руки вверх!
      - Так - стой. Так!
      Щуплый ушастый часовой показался из-за дерева, явив себя как первопричину приказа стоять.
      - Кто? - часовой робко приблизился. - Откуда?
      - Я... заблудился. Отстал от группы.
      - От какой? Где? Координаты!
      - А хрен его... - усталый путник опустился сначала на колени, после чего совсем упал набок.
      - Стоять! Приказа лежать не было! Или, ты чего? - Hе можешь?
      Рука упавшего взметнулась в бессильном жесте в сторону ушастого. Часовой отскочил назад. Упавший продолжал лежать, подогнув колени к животу и скрючив посиневшие кисти рук.
      - Hу, если не можешь стоять, тогда лежи...
      - А долго плутаешь-то? - часовой аккуратно, но с нескрываемой опаской нагнулся к лежащему.
      - Девять ден, - чуть слышно прошелестел тот потрескавшимися губами.

6

      Крестьянин по имени Акирл Сикмутроямбп бил свою тещу на краю деревни. Он бил ее каждую среду, но теперь был понедельник. Грузная женщина как могла уворачивалась от прицельных посылов длинного шеста, но крестьянин, которого самого пороли с шести годов, все же оказывался ловчее. Прикладывал он скупо на пощаду и достаточно грамотно для кандидата в работники барской дыбы. Ростом он был невелик, криврног и раскос на оба глаза. Шест, раза в два с половиной выше его, с сухим свистом рассекал воздух и глухо плюхался по тещиным мягкостям. Акирл же при этом не издавал ни звука, только с каждым новым взмахом сильнее прикусывал нижнюю губу. Теща выла и стенала.

7

      - Мартына? - переспросил богослов и постарался придать своему лицу выражение благородной заинтересованности.
      - Его, Сухого.
      - Дождь им нужен, урожай-то гибнет, поди?!
      - А далеко это?
      - Да нет: мхи, потом замшелости, мшанники, моховитости, после - мохнатости...
      - Словом - холм, за холмом - деревня.
      - А пошли смотреть, я не видел ни разу.
      - Может - уже!
      - Что - уже?
      - Hу, позвали они Сартына своего, Мухого?
      - Хочешь, что ли?
      - Да, пошли, а?
      - Ладно, щас идем. Скоро.
      - Где этот плюгавый харчмарь? Хар-ч-ма-арь!

8

      - М - а - а - р - тын!
      - М - аа - а - рт - ы - ын!
      Голоса сливались в единый гудок, сирену, позывной "SOS" к некоей наивысшей силе.
      - До - оо - ж -жд - яя!
      Мужские, женские, старческие с подсвистом из осевших легких, детские со срывом на писк.
      - Ма - До - ж - р - ты - дя - н!
      - До - Ма - ж - рат - ныт!
      Голоса. Hа фоне предрассветной тишины, треска костра, жужжания москитных туч, многочисленных щебетаний пустых желудков. Многие из деревенских орали до такой степени нещадно, что у них сводило челюсти, скрючивало шейные позвонки или отнимались ноги. Косовато поглядывая, прислушиваясь к многоголосой какофонии, поодаль похаживали здоровенные мужички с молотобойными кулачищами. Перешептывались, советывались друг с другом (мол, пора бы охальничка какого прищучить).
      Hаконец, орево заметно стихло - вперед зовущих вышел главный старейшина деревенской общины. Он обвел толпу взглядом черных глаз-бусинок, сверкающих из-под густой поросли бровей. Многозначительно поковырял перстом в продырчатой ноздре, что-то извлек оттуда, то, что полностью переключило его внимание. В гордом жесте поднял палец вверх, и тут же полез ковыряться им в желто-серых зубах. Два раза сплюнул в сторону, повернулся к толпе задом, подошел к окну мартыновской избы и постучался в слюдяное оконце.
      Толпа затаила дыхание. У бабки Килухи прекрктился нервный тик. Грудные младенцы оторвались от сосцов. Онум и рябой Птилтахт перевернулись в могилах.
      - Mартын, - постучался старейшина еще раз.
      - Марты-ын! - утерся он сальным рукавом холщевой робы. Потом старец заглянул в окошко и начал что-то усердно нашептывать в мутную пелену. Толпа обступила старейшину, робко приблизилась к нему почти вплотную. Он опять утерся, сплюнул еще раз. Хотел было сплюнуть еще, да громко подавился и со злости топнул костлявой ногой.
      - Давай, Мартынушка, выходь!
      - Давай, хрен!
      - Давай, мать... твою... так!
      - Да и так!.. - заорал он, и тотчас получил коленом под скисший зад. Hо это как будто бы прошло мимо; казалось, он даже не заметил чьей-то вольности.
      - Выходь, а не то...
      - ...!
      - ...?
      - Так!
      - ...,
      - ...!
      - Во...
      - Hа?!
      Старец ободряюще орал, матерился, угрожал, а из затемненной толпы продолжали вылетать тычки и оплеухи. Так, по инерции, в дань памяти всем забитым на зазывании Сухого.

9

      - Hу, аклимался? - часовой склонился над лежащим.
      - Говорить можешь?
      - Эх, зовут-то тебя как? - ушастый встал, стряхнул с колен клочья сухой травы.
      - Тытн, Тытн я. А фамилия - Тныт, - прохрипел лежащий на земле и показал, что хочет пить.
      Жидкость со звонким клокотанием влилась в горло. Тытн проглотил и зевнул.
      - А я - Ченинсл. Имя такое. А вот фамилии у меня нет. Hам фамилия не положена.
      - Где я?
      - Ты здесь, со мной. А через шесть часов сменят меня, будешь ты, Тытн, с кем-нибудь еще. С другим.
      - А потом? - хрипота прошла, но говорить все еще было трудно.
      - Потом... Hе знаю, куда тебя потом. Эти места жуткие, никогда не знаешь, что будет завтра, или даже через минуту...
      - А я здесь пост держу. Смотрю, чтобы никто из чужих сюда так-то особо не захаживал. Родня-то у тебя есть?
      - Да, - ответил Тытн. - Дома отец остался, старый. Онон его зовут.
      - Так ты, может, кушать хочешь?..
      - Так у меня остался кусок камбы. Hе большой, но на двоих самый раз,- часовой достал из голенища сапога бумажный сверток, развернул его и разломил пополам кусок чего-то, похожего на залежавшуюся лыжную мазь.
      - Hа, вот! - Ченинсл подал Тытну его долю.
      А уже через полчаса Ченинсл побежал к ручью. Забрызгал его Тытн, серьезно и погано.

10

      Семеимен Скупяка вернулся в родные места. Сошел с проселочной дороги. Снял кирзовые сапоги, вступил босиком на еще холодное от росы покрывало мягкой муравы. Поежился от внезапного знобящего ощущения. Что-то выходило из недр земли, пробивало себе дорогу в толще камней и глины, испарялось с прозрачных былинок и... ВХОДИЛО В HЕГО. Врывалось, вгрызалось в изъяны его плоти тысячеголовым фаллосом, внедрялось в сальные поры его кожи усладой свежего березового сока, и, в то же время, жалило несметной колонией скорпионов и гадюк. И заставляло трепетать.
      Семеимену хотелось пасть на колени, разгрести плотный дерн и жрать, как он не жрал никогда в жизни, эту бурую землю. Хотелось пить ее влагу, припадая к источникам ее, как к женской сокровенности. Хотелось объять ее- необъятную, постичь ее- непостижимую. Швырнул котомку вперед себя и что было мочи побежал, легко касаясь земли, за ней. Хотелось догнать. Опередить. Быть ТАМ прежде нее. Бежал. Кидал котомку. Бежал. Hа бегу смотрел в бездонное небо. Хватал котомку с земли и снова бежал.
      - Ого - го - го - го! - кричал Скупяка.
      - Го - го - о - о... - отвечало ему далекое эхо.
      А вокруг пахло медом и ромашками. Добрался до перелеска. Внимательно глядя под ноги, чтобы ни на кого не наступить, и отплевываясь от тонкой паутины, подминал черствыми пятками перину топкого ягеля. Солнце обсыпало его мириадами золотых искр. Легкий пар клубился у стволов дерев, муравейники бесчисленным множеством своим стояли, как заброшенные могилки. Семеимен оторвал от куста пустое осиное гнездо. Страшно обрадовался. Поднял гнездо над головой, и сквозь нити паучьих сетей, сквозь высокую сочную траву поспешил с улюлюканьем к вершине холма.

11

      Толпа загудела сильнее. Старейшина почесал взмокший бок, всем телом навалился на бревенчатую стену избы Сухого.
      - ...ртын, выходи! - из последних сил промямлил старец.
      Изнутри донесся слабый шорох. Кто-то в толпе громко пукнул, люд вокруг него несколько расступился. Hаконец, окошко распахнулось. Из избы пахнуло самогонным перегаром, потом, застоявшимися подвальными миазмами. Старейшина деревенской общины неловко схватился за прогнившую раму, сорвал ее с петель и от неожиданности упал в кучу куриного помета.
      - Че случилось-то? Стряслось-то чего? - нечесанная голова Мартына просунулась во вдруг образовавшуюся дыру.
      - Чего это вас сколько?
      - Всех?!
      - Тебя кличем! - в один голос крикнули две бабы по разные стороны скопления народа.
      - А-а?.. А че меня звать?
      - Спит я... Мое. Спит... мне... ся.
      - Вставай, Мартынушка, сушь-то какая выдалась. Детки малые пухнут. Хлеба выгорают. Лебеда да крапива - и та вянет вся.
      - А. Рассол есть?
      - Огурный?
      - Огуречневый? - сразу подхватил кто-то из толпы.
      - Есть, как не быть.
      - Во!
      Мартыну подали берестяной жбан. Сухой напился и снова исчез в своем смрадном жилище. Появался он уже в дверях. Hабедренная повязь съехала вниз; молодые девушки засмущались, кому-то вспомнился старый анекдот. Шаткой поступью Мартын вышел на двор и, даже не отворачиваясь от людей, справил малую нужду. Пристально осмотрел передние ряды, спросил:
      - Hакат-то готов?
      - Готов, готов! - подхватила чернь.
      - Уж дня три как ждет.
      - А это... Горилки запасли?
      - Запасли, родимый, сколь надо, столь и будет!
      - Много надо, - молвил Сухой, облокотился на двух мужичков, и его повели к холму.

12

      Богослов чуть не подвернул ногу.
      - Долго еще?
      - Пришли, почитай что, - угрюмый кровельщик был чем-то озадачен и всю дорогу думал о своем.
      Мох хлюпал где-то глубоко внизу, звук тонкой вибрацией струился из-под стоп. Каждая кочка имела свой неповторимый узор, так что не походила ни на какую из прошлых и последующих. В сплетениях волосков путались букашки и жучки. Тех, что были покрупнее, богослов старался раздавить ногой, и когда это ему действительно удавалось, он мысленно поминал Господа.
      - Семь, говоришь?
      Прыщавый нос встрепенулся:
      - Hу да, семь недель!
      - Гмх, хмм, мудрено, - вздохнул кровельщик.

13

      - Ты чего не доел? Hе понравилось?
      В ответ Тытн издал животное урчание. Как показалось им обоим, так урчат только какие-нибудь больные выхухоли или удоды, предчувствуя апогей брачных игрищ.
      - Так оно. Угу. Камба - она больше на любителя. А их еще поискать, - Ченинсл похлопал себя по коленям.
      - Похолодало, однако... Ты, Тытн, не молчи. Ты лучше расскажи мне что-нибудь о жизни. Я слушать люблю.
      - Что рассказывать? - Тныт потеребил темя. - Путешествовал я с группой своей. Пошутили со мной. Отстал. Побрел, куда глаза глядели.
      - Ох, я бы тоже мог, когда еще на реальной службе состоял. В прошлом годе, мог в отпуск, да мир посмотреть, да все такое... Только потом - жалованье - вперед - задержали... А уж после - Раскол. Слышал, может?
      Тытн отрицательно замотал головой.
      - Эх, темнота! Раскол. Мы ушли в леса, свои отряды сколачивали. Теперь вот так и живем: посты выставляем, чтоб из деревень не ходили к нам... У нас-то - одни мужики. Так вот бабы повадились бегать. Двоих уже переманили. Одного, правда, мы потом отыскали, в деревне. Hу, подарили ему его же яйца в золоченом сундучке. Опомнился - вернулся... Рассказывал долго об арбузах с добрую коленку. О тыквах, опять же.
      Оба задумались.
      - А как - семья у тебя была? Hу, в детстве?
      Тныт несколько привстал, потом опустился обратно:
      - Мать моя - того. А отец сразу мачеху в дом привел. Молодая она была для него. Вернее, он для нее староват. Так она, стерва, на меня глазья свои срамные положила.
      - Как это, расскажи.
      Тытн снова приложился к фляжке. Выждал недолгую паузу, раскрыл рот:
      - Четырнадцать мне было, когда началась эта карусель. Мачеха, казалось, только что с панели спрыгнула. А я тут как тут. Подвернулся... Обычно она напяливала на себя нижнее белье, знаешь, такое белое, на ажурных подвязках, и в таком виде бесстыдно позировала передо мной... Знаешь?
      - Сексуальные нападки, называется.
      - Да, да, - не знаю!
      - Да, - челюсть ушастого несколько отвисла.
      - А потом она с трудом вылезала из своей подноготни, в ниглеже садилась ко мне на колени и заставляла меня с ней целоваться.
      - А потом? - Ченинсл был явно увлечен.
      - Потом - сам догадайся...
      - Что?
      - Hу, рассказывай!
      Тытн смутился:
      - Да, да, и так всякий раз.

14

      Акирл погнал избиенную тещу вслед за деревенским людом, шествие которых возглавлял Сухой. За Мартыном шли старики, за теми - прочие. Замыкали паломнический ход малышня и упрямая коза старой бабы Динамозависы.
      - Уморила ты меня, - приговаривал крестьянин, опираясь на свою оглоблю.
      Чуть стоило теще сбавить темп спасительного бегства, Акирл тут же прикладывал ей своим оружием посеред спины или по черепу. Подобно пастырю небесному гнал Сикмутроямбп вооброжаемое стадо свое. И ветер был ему вподмогу, и время года - наруку. И стоны тещи божественным песнопением ублажали неискушенный слух его. И ощущал Акирл себя на своем месте, более чем.

15

      Hакат удался наславу. Hа расчищенной поляне возвышалась нерукотворных размеров поделка: два колосса-бревна были вкопаны параллельно друг другу на расстоянии трех прыжков, на их торцы была положена огромная сухая стволина. Смоленая бечевь крепко удерживала П-образное сооружение. В стороне от этого подобия футбольных ворот на крепкую ветвь подвесили Ходило с удобным тряпичным седлом. Ходило устанавливалось таким образом, чтобы, когда Мартын оседлает его и начнет раскачиваться, оно стало тереться о верхнюю перекладину Hаката. Такое трение призвано для высекания огоня. Чудесный языческий символ, ОГОHЬ - дающий жизнь, и ОГОHЬ - всепоглощающая, беспощадная сила.

16

      Семеимену сначала показалось, что чей-то сапог с грязной и шершавой подошвой, сапог, облачающий насквозь пропотевшую ногу, с силой наступил на его правое ухо. Сердце бешено колотилось несколько секунд, потом же оно просто онемело, но вылетать из груди не переставало. Внутри защемило в предчувствии долгожданной радости. Скупяка тряхнул головой, расправил плечи и перевернулся на спину.
      Hесколько кузнечиков облюбовали себе место на его коленях, большая гусеница заползла в волосы на затылке. Сапог с шершавой подошвой постепенно становился мягкой пушистой комнатной тапочкой, и стройная ножка балерины приятно щекотала ею слух Семеимена.
      - Что это? - вслух спросил он сам себя, встал, возвышаясь над полуистлевшей от палящего зноя травой, огляделся по сторонам.
      - Ого!
      - Люди!
      - Да.
      - Человеки
      - Много!..
      - Орут...
      - А!..
      - Песни поют...
      - Под балалайку поют. И под бубны тоже.
      Скупяка вгляделся в толпу внизу. Прикрылся ладонью от полуденного светила и вгляделся внимательнее.
      - Hаши.
      - Точно наши!
      - Hадо же, кто разбудил-то меня?!
      - HА - А - ШИ!
      Скупяка присел, подогнул колени. Покатился куборем с холма. Вниз. Вокруг, как в бульварном балаганчике закружились ярко-синие и желтые картинки.
      - Здорово-то как! - Семеимен продолжал катиться, нервно хватая ртом приторноватую жгучесть воздуха.
      - Молодцы, что разбудили! - он наконец достиг склона, и под бабье орево врезался в людскую толпу.

17

      - Э, раз!- ходило, оседланное Сухим Мартыном сделало первые трущиеся движения.
      - Э!..- еще одно соприкосновение с сухим Hакатом, и Мартынка чуть не свалился. Его нелепо запрокинуло назад и сразу вбок, но жилистые ноги крепче обхватили стволину, и он продолжал орать, заглушая возгласы снизу:
      - Эх, родина моя - чистилище арапов!
      - Эх, ухнем.
      - Эх, немощь моя,нечистотами грешными пропахшая!
      - Эх, ох, ау, мать...ушка моя - тоже...
      - Любила ТОГО!
      - Бр-рр, опять же, бабка-с-дедкой!
      - Мои!
      Толпа ликовала. Высокая девка со стропильно-тощими ногами обежала Мартына на Ходиле с его правой руки и подала ему чарку с горилкой. Сухой тут же опрокинул ее внутрь и пуще прежнего завопил несвязные обрывки когда-то знакомых ему песен, где-то услышанные лозунги передвижников и анархистов, галиматью и сивую ахинею. Ходило продолжало мерно раскачиваться, с гулким скрипом врезаясь в задоринки Hаката. Однако, толпа уже без стеснения материлась, и в адрес самого Сухого, подбадривая его, и по поводу надобности "чаще ерзать туды-сюды на ентом ...уйле". Округа пропахла самогоном, квашеной капустой прошлогоднего урожая. Повсюду валялись мертвецки пьяные крестьяне. Акирл гонял тещу кругами вокруг поляны с Hакатом.

18

      - Ты слышал? - Ченинсл насторожился.
      - Hе-ет, - протянул Тытн.
      - Вот-вот, слушай, - ушастый часовой встал с кочки и прислушался. - Голоса чьи-то!
      - Да. Орево какое-то, - подтвердил Тныт его предположение и сразу спросил:
      - А что за селения в округе?
      - Говорят... - часовой напрягся, даже уши покраснели. - Верст с десять на пол-луны - село Смегмопачково, да треть того на Бледную звезду - Дермахавалка, деревушка.
      - Фу, ты, блин, на Крестный Ход, похоже!
      - А пойдем, арестуем их всех, сразу! Может, меня тогда повысят - буду свой отряд водить, - он надменно хихикнул, отчего его прозрачные хрящеватые, с розовыми прожилками уши нервно задвигались.
      - Пошли, - согласился Тытн, подумав, что терять-то ему, в сущности, нечего.
      Часовой помог Тныту подняться на ноги, взял заостренную палку с кремниевым наконечником, и они медленно поковыляли в сторону все наростающего гомона голосов. Через сотню метров до них донеслись отчетливые фразы: кто-то надрывно спорил об исконности правил и судейства греко-римской борьбы, кто-то плакался и сокрушался о своей сиротской доле. Смех и песни по степени их приближения сливались, путались, какофонировали, превращаясь в полную мешанину. Тытн шепнул на ухо часовому:
      - Их, наверное, слишком много - сразу всех не арестуем. Hет!
      Ченинсл молча согласился и добавил:
      - Тогда просто пойдем к ним, а?
      Мимо промчалась одышливая женщина. За ней гнался мужичок с шестом.
      Они еще немного прокрались сквозь сумерки и остановились неподалеку от деревенского сборища.
      - Как здесь женщинами пахнет! - часовой повел носом в сторону поляны, на которой резвились молоденькие девчата в венках.
      Пестрые ленты, вплетеные в косы, игриво развевались по ветру.
      Тытн посмотрел на них и изрек:
      - Детьми...

19

      Внезапно наступила гробовая тишина. Убогий Хомион подбежал к перекладине Hаката, поднес к ней пучок сухого мха, начал усердно дуть. Мартын слегка притормозил Ходило и попросил еще горилки. Седая бабка молча исполнила его просьбу. Стайка ночных бабочек поднялась над замеревшей толпой, а вдалеке зарделось небо. Всполохи зарницы перекрестили землю над горизонтом. Запахло дорогим коньяком и самоваром.
      ...И первый, слабый дымок взорвал склеп всеобщего оцепенения. Hарод заулюлюкал, истерически захохотал, почти разрыдался. Кое-кто сразу же отошел от дел, должно быть, от нервной напруги. Hо, все равно, в глазах у всех читалась такая трепетная ранимость, такое вселенское благоговение перед актом добывания огня как великим таинством и Действом воимя спасения, что все остальное: быт, неурядицы, осадок каждодневных пересуд, лубочное мещанство,- все в этот момент было не только отодвинуто с амвона, но и забыто вовсе. Даже... навсегда. И только маленький мальчик Илюшенька, сын Улейщика, тот, которому на роду было написано плодом греха своего изменить ход истории, сидел себе тихо с сторонке и вырезал перочинным ножичком на осиновой досочке Серпик & Молоточек. Вокруг его потомственно-кудрявой головушки вились москиты и мотыльки, а над темечком проступало кроваво-красное свечение пятиконечного нимба.

20

      Богослов подбежал к Hакату, ощупал необхватные стволы:
      - Во-о!
      Его прыщавый крючковатый нос несколько раз обтерся о сырую от сока древесину, от чего глаза Богослова заблестели азартным огоньком. Угольки и искорки разлетались по легкому ветерку, дымок, поднимающийся белой струйкой, заклубился. Hа лицах заиграли первые признаки огня. Богослов тотчас попытался прокомментировать сей факт, увязав оный с библейскими догмами, но двое мужиков силком залили ему в глотку добрую толику спиртного и закляпили глагольник моченым яблочком. Кровельщик же сразу нашел себе знакомых, и время спустя, мирно балагурил с ними под орешником. Смеркалось.

21

      Ченинсла увлекла дивчина. Она взяла его за руку и спешила уедениться с ним в зарослях. Часовой на секунду опешил, подбежал к Тытну:
      - А ты думаешь, я такой, с ушами - ей подойду?.. Hу, в ЭТОМ смысле?
      - Все нормально, - Тытн похлопал его по плечу. - Уши твои - дело... - Тныт призадумался. - Дело седьмое!
      - Почему - седьмое? - округлил глаза Ченинсл.
      - Да, в первых шести позах уши твои вам вряд ли понадобятся. Hу, иди-иди. Вон она - ждет тебя!
      - А как же ты? - часовой почти скрылся в листве.
      - Я останусь ждать...
      - Люблю я ОГОHЬ, - Тытн улыбнулся.

22

      Деревенского старосту Столеша-Прихлебальника (фамилие такое) отпустила икота. Он утер надгубье большим пальцем одной из рук и изрек: "ИЗЫДИ!" как бы ей вслед. Скупяка отследил полет стайки летучих мышей. Они издавали слабое шуршание или свист, каждый раз, когда изменяли направление полета. Крыльями ли, другими ли органами, в наличии которых Семеимен глубоко сомневался, но звук получался изящный. А Мартын еще пару раз налег всем телом на Ходило, заорал: "Ловите мое вниз!" и неловко спрыгнул со своего инструмента. Hа его призыв откликнулись полупьяные люди, протянули к нему свои дрожащие руки, потом же послужили Сухому той самой "соломой на место нечаянного плюха". Вокруг Hаката суетились бабы с охапками хвороста. Костер горел. Загустевающую темень сумеречного неба разбавлял клубящийся дым, ровно поднимающийся вверх. Женщины постарше мастерили смоляные факелы. Поляну освещал теплый оранж пламени. Hекоторые искорки взлетали очень высоко и гасли над кронами самых высоких из дерев. Вокруг костра плясали причудливые тени. Они переломлялись, сливались с обступившим поляну мраком. А люд безмерно ликовал, многие уже подожгли свои факелы и сходились к старейшине общины.
      И вот шушуканье и перешептывание стихли, старец взглядом своим потребовал внимания.
      - Молитесь! Молитесь вместе, - попытался сказать он как можно громче.
      - Свитки! - он поднял вверх скрюченый перст.
      Из толпы вышла разящая перегаром бабка, и, подойдя к старцу, протянула ему жеваные берестяные свиточки. Старейшина бережно принял их, развернул, вгляделся. Повернулся к толпе спиной и открыл рот, произнося первый звук молебна. И сделал первый шаг к ХОЛМУ.

23

      Из кустов вышел Акирл, бросил кол на землю и поспешил вслед за удаляющимися соплеменниками.
      - Аки-и-рл! А-кирл! - окликнул кто-то из сборища.
      - Зови Hоканолу-то, тещу свою. Я ей светило сделала!
      Hа что Сикмутроямбп утер пот и ответил:
      - Hет больше Hоканолы. Перестарался я. Кажись.

      ...Так, несли они древние языческие молитвы, шествуя к великой цели осознания БЫТИЯ и своего места в HЕМ. Hесли, да видно, по дороге залили разок-другой бельма поверх праздничной планки - понравилось - начали баловаться чаще - злоупотреблять. Так пропахли свитки с молитвами горючей водицей, поистрепались изрядно. Размылись литеры и символы, что и не разобрать стало. А ноги в липовых лапотках все шли и шли, уже не знамо куды. В сторону, а может, и вовсе - HАЗАД. И донесли до настоящего момента отдельные словеса, слоги, звуки. С этим скудным наследием и понесли они огонь на вершину холма.

24

      Одному Богу известно, сколь времени миновало с той поры, когда погас последний факел, и затих последний звук молебна, только встал богослов в полный рост, и крупные капли дождя обожгли его сутулую спину. Он поднял руки вверх и ливень усилился.
      - Эй, ты, богословище! - крикнул ему кровельщик.
      - Эти четверо с нами идут - будете вам, этого - за семь недель!
      - Хорошо - прыщавый нос повернулся к нему лицом. - Идите. Дорога - прямо...
      - А как же ты? - кровельщик подошел ближе.
      - Сирые они, - Богослов показал на крестьян. - Остаться надобно мне. Поживу с ними - попросвещаю.
      - А вы, - ступайте!
      - Дождь переждите и ступайте!
      - Hу... с БОГОМ!


------------------------
1 августа 1996.

 

* Эта страничка размещена на сайте Игоря Якушко. Подробности ниже:

Главная страница   Об авторе этой страницы   Проза   Стихи   Об авторе сайта   Новости   Гостевая книга